Вы здесь

Солженицын Александр Исаевич

СОЛЖЕНИЦЫН АЛЕКСАНДР ИСАЕВИЧ (род. в 1918 г.) — прозаик.

Родился в Кисловодске. В 1924 году вместе с матерью Таисией Захаровной (отец погиб за полгода до рождения сына) переехал в Ростов.

Учился на физико-матема­тическом факультете Ростов­ского университета. Блестяще одаренный юноша одним из первых получил учрежденную в 1940 году Сталинскую стипен­дию. Перейдя на четвертый курс, Солженицын параллель­но поступил на заочное отделе­ние МИФЛИ (Московского института философии, лите­ратуры и истории). Кроме того, учился на курсах англий­ского языка и уже серьезно писал.

В октябре 1941 года был мобилизован; на фронт он после обучения попал в 1942 году и прошел со своей «звукобатареей» (выявляющей вражескую артиллерию) от Орла до Восточной Пруссии. Здесь в феврале 1945 года в связи с обнаруженными цензурой в его, капитана Солже­ницына, переписке с другом юности Н.Виткевичем резко критическими, «левыми» оценками личности Сталина он был арестован, препровожден в Москву и осужден на 8 лет. Эти годы он провел вначале в лагере на Калужской заставе, затем четыре года — в НИИ («шарашке»), два с половиной года — на общих работах в лагерях Казахстана. После освобождения из лагеря — вечное поселение в Кок-Терек на юге Казахстана (оно длилось три года), а затем — переезд в Рязанскую область и работа учителем математики в школе в одном из сел (этот момент изображен в рассказе «Матре-нин двор») и в Рязани.

Все эти годы, не исключая лагерных, Солженицын, как и на фронте, много писал: то поэму в стихах «Дороженька», заучивая ее наизусть, то пьесу «Республика труда» (1954), то «роман о Марфинской шарашке» (1955—1968).

Все эти обстоятельства — войну, лагерь, смерть Ста­лина в 1953 году и доклад Н.С.Хрущева о трагических последствиях культа личности Сталина на XX съезде КПСС в 1956 году — следует учитывать как факты духовной биографии Солженицына. Он их воспринял гораздо глуб­же, чем многие другие.

Первые опубликованные в начале 60-х годов на Родине произведения Солженицына — повесть «Один день Ивана Денисовича» (1962), рассказ «Матренин двор» (1963) — появились на исходе хрущевской «оттепели», в преддверии периода застоя. Кроме этого, были опубликованы и другие рассказы писателя: «Случай на станции Кочетовка» (1963), «Захар-Калита» (1966), «Крохотки» (1966). Солженицына стали называть, с одной стороны, писателем «лагерной» прозы, а с другой — прозы «деревенской». Сам автор однажды заметил, что к жанру рассказа он обращался нечасто, «для художественного удовольствия»: «В малой форме можно очень много поместить, и это для художника большое наслаждение — работать над малой формой. По­тому что в маленькой форме можно оттачивать грани с большим наслаждением для себя».

Повесть «Один день Ивана Денисовича» первоначально называлась «Щ-854 (один день одного зэка)». Сколько бы ни писали о лагерной жизни, нельзя забыть колонну людей в бушлатах, с портянками на лицах от ледяного ветра с узкими прорезями для глаз, бараки, столовую, где голодные люди «как на крепость лезут», зоркий мужицкий взгляд Ивана Денисовича Шухова.

«... И вышла колонна в степь, прямо против ветра и против краснеющего восхода. Голый снег лежал до края, направо и налево, и деревца во всей степи не было ни одного».

Начался год новый, пятьдесят первый, и имел в нем Шухов право на два письма...»

В повести читатель сталкивается со множеством ярких человеческих сознаний, с полифонизмом помыслов и го­лосов. Иван Денисович, например, не может не высмеять,

правда мягко, Алешу-баптиста и его призыв: «Из всего земного и бренного молиться нам Господь завещал только о хлебе насущном: Хлеб насущный даждь нам днесь!

— Пайку, значит? — спросил Шухов».

С сочувствием наблюдает Шухов бунт капитана второ­го ранга Буйновского против охраны, но не скрывает и свое сомнение: не сломается ли тот. Близок Шухову бригадир Тюрин с его умной независимостью, расчетливым покор-ством судьбе, недоверием к фразе.

В небольшом пространстве повести сочетаются многие человеческие судьбы, прежде далекие друг от друга. Время (один день) как бы вливается в пространство лагеря, рас­текается по снежному простору. Оно течет (вместе с дви­жением колонны) по дороге, сжимается, уплотняется до узкого места на нарах. Это искусство сжатия, концентра­ции — замечательное достижение писателя. Оно связано с тем, что источником движения в повести был конкретный человеческий характер.

В 1962 году отечественный читатель еще не знал рома­на Солженицына «В круге первом» (1955—1968). Это роман о пребывании героя — интеллигента Нержина — в закры­том НИИ, в «шарашке». Здесь в беседах с другими заклю­ченными: с критиком Львом Рубиным, инженером и фи­лософом Сологдиным — Нержин долго и мучительно выясняет: кто же в подневольном обществе в меньшей степени живет по лжи? Эти всезнайки-интеллигенты или вчерашний крестьянин Спиридон, дворник на этой же «шарашке»? После острых, глубоких споров Нержин при­ходит к мысли, что, пожалуй, Спиридон, не понимающий множества превратностей истории и своей судьбы, жил все же наивнее и чище, нравственней, непритворней.

Старуха Матрена из рассказа «Матренин двор» с ее бескорыстием, неспособностью обидеть мир, — а он ее не только обижал, грабил, но и погубил, — предшественница старух-праведниц из повести В.Распутина «Последний срок» и «Прощание с Матерой», бабушки из книги В.Ас-тафьева «Последний поклон» (см. «Матренин двор»),

«Архипелаг ГУЛАГ» (1958-1968) сам автор образно оп­ределил как «окаменелую нашу слезу». В этом произведе­нии привлекает не только богатство разговорных интона­ций, оттенки сарказма и иронии. Самое важное в том, что в стиле писателя преобладает мозаичность склеенных кус­ков. Значение разнонаправленных метаний, стремитель­ных бросков в разных направлениях — в двух авторских выводах. С одной стороны, «ГУЛАГ» — это окаменелая слеза, это обвинительный акт. А с другой — это книга о коллективном, еще не отмоленном грехе. Здесь все жертвы и соучастники — и те же Крыленко, Раскольников, Дыбен­ко, Горький, и доверчивые крестьяне, слепо сжигавшие дворянские библиотеки и убивавшие юнкеров в 1917 году, а в годы коллективизации составившие самый большой поток ссыльных. Из цепочки «порываний» смятенной мысли Солженицына вызревает вывод о личном спасении его от внутренней «запыленности», засаленное™ души ложью и пошлостью самодовольства. Писатель приходит к своей излюбленной идее победы над злом через жертву, через неучастие, пусть и мучительное, во лжи. В финале своей книги Солженицын произносит слова благодарности тюрьме, так жестоко соединившей его с народом, сделав­шей его причастным к народной судьбе: «Благодарю тебя, тюрьма, что ты была в моей жизни».

Солженицын становится «в оппозицию не столько к той или иной политической системе, сколько к ложным нравственным основаниям общества». Он стремится вер­нуть вечным нравственным понятиям их глубинное, ис­конное значение. Писатель продолжает одну из централь­ных гуманистических линий русской классической литературы — идею нравственного идеала, внутренней свободы и независимости даже при внешнем притеснении, идею нравственного совершенствования каждого. В этом он видит национальное спасение. Эту же мысль он прово­дит и в своей, казалось бы, самой «политической», обли­чительной книге «Архипелаг ГУЛАГ»: «... линия, разделяю­щая добро и зло, проходит не между государствами, не между классами, не между партиями, — она проходит через каждое человеческое сердце - и через все человеческие сердца...»

В небольшой статье «Жить не по лжи!» в открытой публицистической форме писатель призывает жить по со­вести, жить по правде. «Мы так безнадежно расчеловечи-лись, что за сегодняшнюю скромную кормушку отдадим все принципы, душу свою, все усилия наших предков, все возможности для потомков — только бы не расстроить своего утлого существования. Не осталось у нас ни твер­дости, ни гордости, ни сердечного жара». «Так круг — замкнулся? И выхода — действительно нет?» Автор верит в обратное, будучи убежден, что «самый простой, самый доступный ключ к нашему освобождению: личное неучас­тие во лжи! Пусть ложь все покрыла, пусть ложь всем владеет, но в самом малом упремся: пусть владеет не через меня!»

В лекции по случаю присуждения Солженицыну Но­белевской премии (1970) он развивает эту мысль, доказы­вая, что писателям и художникам доступно еще большее — победить ложь. Свою речь писатель закончил русской пословицей: «Одно слово правды весь мир перетянет».

Солженицынская правда жесткая, порой безжалост­ная. Но, как верно замечает по этому поводу С.Залыгин, «в нашем отечественном контексте наше теперь уже ходя­чее выражение «Смотреть правде в глаза» — это действи­тельно то же самое, что «смотреть в глаза страданию». Такова наша история».

 

Предмет: