Вы здесь

Собачье сердце

Повесть «Собачье сердце», написанную в 1925 году, М.А.Булгаков так и не увидел напечатанной. В ней речь шла о непредсказуемых последствиях научных открытий, о том, что эксперимент, забегающий вперед и имеющий дело с неадекватным человеческим сознанием, опасен.

На первом плане в повести эксперимент гениального ученого-медика Преображенского со всеми неожиданны­ми для самого профессора и его ассистента Борменталя трагическими результатами. Пересадив в чисто научных целях собаке человеческие семенные железы и гипофиз мозга, Преображенский, к изумлению своему, получает из собаки человека. Бездомный Шарик, вечно голодный, всеми, кому не лень, обижаемый, в считанные дни превра­щается в человека. И уже по своей инициативе получает человеческое имя Полиграф Полиграфович Шариков. По­вадки остаются у него собачьи, и профессору приходится заниматься его воспитанием. Эксперимент медико-биоло­гический переходит в эксперимент нравственно-психоло­гический.

Филипп Филиппович Преображенский не только вы­дающийся специалист в своей области. Он человек высо­кой культуры и независимого ума и весьма критически воспринимает все то, что творится вокруг с марта 1917 года.

«Почему, когда началась вся эта история, все стали ходить в грязных калошах и валенках по мраморной лестнице?.. Почему убрали ковер с парадной лестницы?.. На какого черта убрали цветы с площадок?»

«Разруха», — возражает ему Борменталь.

«Нет, — парирует профессор. — Что такое Ваша раз­руха?.. Это вот что: если я вместо того, чтобы оперировать каждый вечер, начну у себя в квартире петь хором, у меня настанет разруха. Если я, входя в уборную, начну, извините за выражение, мочиться мимо унитаза и то же самое будут делать Зина и Дарья Петровна, в уборной начнется разруха. Следовательно, разруха не в клозетах, а в головах. Значит, когда эти баритоны кричат «бей разруху!»-— я смеюсь... Это означает, что каждый из них должен лупить себя по затыл­ку! И вот, когда он вылупит из себя всякие галлюцинации и займется чисткой сараев — прямым своим делом, — разруха исчезнет сама собой».

Во взглядах Филиппа Филипповича немало общего со взглядами самого Булгакова. Он-так же скептично относит­ся к революционному процессу, который, по его убежде­нию, и порождает «галлюцинации», мешающие людям каждому заниматься своим делом. И так же решительно выступает против всякого насилия. Ласка — вот единствен­ный способ, который возможен и необходим в обращении с живыми существами — разумными и неразумными. «Тер­рором ничего поделать нельзя... Они напрасно думают, что террор им поможет. Нет-с, нет-с, не поможет, какой бы он ни был: белый, красный или даже коричневый. Террор совершенно парализует нервную систему».

И вот этот консерватор-профессор, категорически от­вергающий революционную теорию и практику переуст­ройства мира, вдруг сам оказывается в роли революционе­ра.

Новый строй стремится из старого «человеческого материала» сотворить нового человека. Филипп Филиппо­вич, словно соревнуясь с ним, идет еще дальше: он намерен сделать человека, да еще высокой культуры и нравствен­ности, из собаки. «Лаской, исключительно лаской». И, разумеется, собственным примером.

Результат известен. Попытки привить Шарикову эле­ментарные культурные навыки встречают со стороны того стойкое и все возрастающее сопротивление:

«...Все у вас как на параде... салфетку — туда, галстук — сюда, да «извините», да «пожалуйста-мерси», а так, чтобы по-настоящему, это нет. Мучаете сами себя, как при цар­ском режиме».

С каждым днем Шариков становится все наглее, аг­рессивнее и все опаснее.

Если бы «исходным материалом» для лепки Полиграфа Полиграфовича был один Шарик, быть может, и удался бы профессорский эксперимент. Прижившись в квартире Фи­липпа Филипповича, Шарик вначале еще совершает кое-какие хулиганские поступки. Но в конце концов превра­щается во вполне благовоспитанного домашнего пса.

Удивительная вещь, иронизирует автор, собачий ошейник. Когда на Шарика впервые его надели и вывели погулять на поводке, он «шел, как арестант, сгорая со стыда». Но очень скоро сообразил, «что значит в жизни ошейник. Бешеная зависть читалась в глазах у всех встреч­ных псов... У Мертвого переулка какой-то долговязый с обрубленным хвостом дворняга облаял его «барской сво­лочью» и «шестеркой».

«Ошейник — все равно что портфель», — мысленно острит сам Шарик. А перед операцией он уже подводит под свое новое, официально холуйское положение едва ли не философскую базу: «Нет, куда уж, ни на какую волю отсюда не уйдешь, зачем лгать... Я барский пес, интеллигентное существо, отведал лучшей жизни. Да и что такое воля? Так, дым, мираж, фикция... Бред этих злостных демократов...»

Но по воле случая человечьи органы достались Шари­ку от уголовника. «Клим Григорьевич Чугункин, 25 лет, холост. Беспартийный, сочувствующий. Судился 3 раза и оправдан: в первый раз благодаря недостатку улик, второй раз происхождение спасло, в третий раз — условно катоога 15 лет».

«Сочувствующий», приговоренный к каторге «услов­но» — это уже сама действительность вторгается в экспе­римент Преображенского.

Вторгается она и по другой линии — в лице председа­теля домового комитета Швондера. У этого «кадрового» булгаковского персонажа в данном случае особая роль. Он даже статейки в газету пописывает, Энгельса читает. И вообще ведет борьбу за революционный порядок и социальную справедливость. Жильцы дома должны пользовать­ся одинаковыми благами. Каким бы ни был гениальным ученым профессор Преображенский, нечего ему занимать семь комнат. Обедать он может в спальне, делать опера­ции — в смотровой, где режет кроликов. И вообще пора уравнять его с Шариковым, человеком вполне пролетар­ского вида.

Самому профессору отбиться от Швондера удается. Но отбить Шарикова он оказывается уже не в состоянии. Швондер уже взял над тем шефство и воспитывает его на свой лад. То, что происходит с Шариковым в повести, по мере того как с помощью Швондера он становится, так сказать, сознательным участником революционного про­цесса, в 1925 году выглядело как злейшая сатира на сам процесс и на его участников.

Через две недели после того, как сошла с него собачья шкура и ходить он стал на двух ногах, этот участник уже располагает документом, удостоверяющим его личность. А документ, по словам Швондера, который знает, что гово­рит, — «самая важная вещь на свете». Еще через неделю-другую Шариков становится совслужащим. И не рядо­вым — заведущим подотделом очистки города Москвы от бродячих животных. Между тем натура у него та же, что и была, — собачье-уголовная. Чего стоит одно его сообщение о своей работе «по специальности»: «Вчера котов душили-душили».

Впрочем, Полиграф Полиграфович котами уже не довольствуется... «Ну ладно, — вдруг злобно сказал он, — попомнишь ты у меня. Завтра я тебе устрою сокращение штатов». Это — той девушке-машинистке, которая, пове­рив, что он герой гражданской войны и вообще большой человек, готова с ним расписаться. А профессору — кукиш. А «по адресу опасного Борменталя» — револьвер.

История с Шариковым завершается благополучно: вернув собаку в ее исходное состояние, профессор, по­свежевший и, как никогда, веселый, занимается своим прямым делом, «милейший пес» — своим: лежит на ковре у дивана и предается сладостным размышлениям.

Но финал повести Булгаков оставил открытым.

«Собачьим сердцем» завершился цикл сатирических повестей и рассказов Булгакова. Больше он ни тех, ни других не писал.

 

Предмет: